Ницше Фридрих Вильгельм  

Фридрих Вильгельм Ницше

Злая мудрость - сборник афоризмов.

Искуство и художник

1 2 3

---

Женщина и гений не трудятся. Женщина была до сих пор величайшей роскошью человечества. Каждый раз, когда мы делаем все, что в наших силах, мы не трудимся. Труд — лишь средство, приводящее к этим мгновениям.

Мое направление в искусстве: продолжать творить не там, где пролегают границы, но там, где простирается будущее человека! Необходимы образы, по которым можно будет жить!

Красота тела — слишком "поверхностно" понималась она художниками: за этой поверхностной красотой должна была бы воспоследовать красота всего строения организма, — в этом отношении высочайшие образы стимулируют сотворение прекрасных личностей: это и есть смысл искусства, — кто чувствует себя пристыженным в его присутствии, того оно делает недовольным, и охочим до творчества того, кто достаточно силен. Следствием драмы бывает: "И я хочу быть, как этот герой" — стимулирование творческой, обращенной на нас самих силы!

Умолканье перед прекрасным есть глубокое ожидание, вслушивание в тончайшие, отдаленнейшие тона — мы ведем себя подобно человеку, который весь обращается в слух и зрение: красота имеет нам нечто сказать, поэтому мы умолкаем и не думаем ни о чем, о чем мы обычно думаем. Тишина, присущая каждой созерцательной, терпеливой натуре, есть, стало быть, некая подготовка, не больше! Так обстоит со всякой контемпляцией: эта утонченная податливость и расслабленность, эта гладкость, в высшей степени чувствительная, уступчивая в отношении нежнейших впечатлений. А как же внутренний покой, чувство удовлетворенности, отсутствие напряжения? Очевидно, здесь имеет место некое весьма равномерное излияние нашей силы: мы как бы приспосабливаемся при этом к высоким колоннадам, по которым мы бродим, и сообщаем своей душе такие движения, которые сквозь покои и грацию суть подражания тому, что мы видим. Словно бы некое благодатное общество вдохновляло нас на благородные жесты.

Смысл наших садов и дворцов (и поскольку же смысл всяческого домогания богатств) заключается в том, чтобы выдворить из наших взоров беспорядок и пошлость и сотворить родину дворянству души. Людям по большей части кажется, что они делаются болеевысокими натурами, давая воздействовать на себя этим прекрасным, спокойным предметам: отсюда погоня за Италией, путешествия и т. д., всяческое чтение и посещение театров. Они хотят формироваться — таков смысл их культурной работы! Но сильные, могущественные натуры хотят формировать и изгнать из своего окружения все чуждое. Так же уходят люди и в великую природу: не для того, чтобы находить себя, а чтобы утрачивать и забывать себя в ней. "Быть-вне-себя" как желание всех.

Чарующее произведение! Но сколь нестерпимо то, что творец его всегда напоминает нам о том, что это его произведение.

Он научился выражать свои мысли, но с тех пор ему уже не верят. Верят только заикающимся.

Кто, будучи поэтом, хочет платить наличными, тому придется платить собственными переживаниями: оттого именно не выносит поэт своих ближайших друзей в роли толкователей — они разгадывают, отгадывая вспять. Им следовало бы восхищаться тем, куда приходит некто путями своих страданий, — им следовало бы учиться смотреть вперед и вверх, а не назад и вниз.

Вовсе не легко отыскать книгу, которая научила нас столь же многому, как книга, написанная нами самими.

Сначала приспособление к творению, затем приспособление к его Творцу, говорившему только символами.

Вера в форме, неверие в содержании — в этом вся прелесть сентенции, — следовательно, моральный парадокс.

Страстные, но бессердечные и артистичные — таковыми были греки, таковыми были даже греческие философы, как Платон.

Отнюдь не самым желательным является умение переваривать все, что создало прошлое: так, я желал бы, чтобы Данте в корне противоречил нашему вкусу и желудку.

Величайшие трагические мотивы остались до сих пор неиспользованными: ибо что знает какой-нибудь поэт о сотне трагедий совести?

"Герой радостен" — это ускользало до сих пор от сочинителей трагедий.